![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swgoldвсе картинки кликабельны
Прелюдия
Ты приходишь в себя в маленьком городском сквере. Слева чернеют изломанные, вырванные с корнем кусты, прямо перед тобой, распластавшись по земле, лежит странный многоногий механизм. Броневые листы на его боку топорщатся, словно чешуя. Из-под них временами вырываются, закручиваясь спиралями, тоненькие струйки огня. Справа всё закрывает собой гигантская туша завалившегося небоскрёба. Ты поднимаешься на ноги – сервомотор в правом колене протестующе визжит – и идёшь напролом сквозь кусты. Миновав их, ты оказываешься на улице. Здесь так же пусто и безжизненно, но заметно больше трупов. Их десятки, может быть, сотни. «Это всё я?» Ты хочешь сказать это вслух, но пересохшее горло хрипит. И в этот момент ты понимаешь, до чего здесь тихо. Где-то далеко потрескивает огонь, с шелестом оседают камни в развалинах, воет ветер, но здесь, в наушниках полная тишина. «Эй…» Не голос, а шипение. Ты с остервенением продираешь горло кашлем и кричишь «Эй, кто-нибудь! Это Флоренс из Шестого! Меня кто-нибудь слышит?!» Пустота. Тишина. Безмолвие. Ты выкручиваешь языком громкость до упора, но в наушниках только вьюга помех. На тактическом дисплее ни одной метки. Поморгав глазами, чтобы прогнать тёмные пятна, ты снова озираешься по сторонам – вокруг никого.
Ты здесь.
Один.
Ты хочешь задрать голову к небу, но стальная диафрагма в позвоночнике не позволяет этого сделать. Тогда ты сгибаешься вперёд, наклоняешься к земле и кричишь, кричишь изо всех сил: «Заберите меня! Заберите меня! Заберите меня!!!»
И в этот миг сквозь треск разрядов и вой помех ты наконец-то слышишь эти дивные, восхитительные, сладчайшие в мире звуки:
https://www.youtube.com/watch?v=1MEJM0cboDg
И ты бросаешься бежать на звуки музыки, и пульс стучит в горле, и ты плачешь от счастья, потому что спасён.
Художник Peter Elson
А теперь покинем XXII век и вернёмся в 1957 год, к самому началу космической эры.
0.1. Удар из космоса и шестая колонна
Утром 4-го октября 1957 в жизни Роберта Хайнлайна произошла катастрофа: коммунисты запустили в космос ракету и вывели на орбиту Sputnik. Вскоре в доме писателя зазвонил телефон. Местная газета Колорадо-Спрингс хотела, чтобы известный писатель-фантаст рассказал, что он думает об этом событии. Писатель охотно поделился своими мыслями: голосом, полным яда и горечи, он объяснил репортёру, «что если русские сумели поднять этот груз на стабильную орбиту, то весьма вероятно, что они могут в любой момент ударить боеголовкой в любую точку на территории Соединённых Штатов». Советы отняли у Хайнлайна уверенность в завтрашнем дне и перечеркнули его Историю Будущего.
Жертвой маленького металлического шарика с четырьмя усами стало не только душевное спокойствие писателя. Погоны сыпались на пол, как сухие листья, все были в шоке, и мало кто в Америке считал Спутник достижением человечества. Вы, наверняка, читали у Кинга драматическое описание дневного киносеанса, на который пришёл маленький Стивен: «…впервые я пережил ужас – подлинный ужас, а не встречу с демонами или призраками, живущими в моем воображении, – в один октябрьский день 1957 года…»
А самое главное – забавное «бип-бип-бип» в дребезги разбило мечты Роберта Хайнлайна и заставило его пересмотреть приоритеты. Его главная цель, ради которой он затеял альянс со «Scribner’s» – позвать молодёжь в космос, подстегнуть Америку с тем, чтобы первая военная база на Луне принадлежала американцам, а не русским – казалась потерянной. Америка проиграла космическую гонку, и смысла воспитывать будущих астронавтов уже не было. В 1958 году Хайнлайн начал постепенное движение прочь от научной фантастики. Он больше не хотел звать молодёжь во ВТУЗы и смотрел на свои прежние наработки с изрядной долей скепсиса. Хайнлайн искренне верил, что атомная война, которая сокрушит Америку, уже не за горами. На этом фоне его романы для детей выглядели чем-то несвоевременным. Не во ВТУЗы надо было звать молодёжь – а в армию.
Следующий удар писателю нанесли весной 1958 года. Недавно созданный «Национальный комитет за разумную ядерную политику» потребовал от президента США прекратить ядерные испытания и передать контроль над ядерными вооружениями ООН – иными словами Комитет повторил хайнлайновский рецепт мирного сосуществования, изложенный в «Космическом кадете». Помните? Бомбы только у Космического патруля, и он грозит ими с орбиты шалунам на Земле. А в 45-м году Боб сам ратовал за передачу атомного оружия под международный контроль. Тогда для него это было очевидным шагом.
5 апреля петицию Комитета напечатала местная газета Колорадо-Спрингс, и это обращение подписали многие соседи и знакомые Хайнлайнов. Однако писатель такому воплощению своих фантазий отнюдь не обрадовался. Напротив, он почувствовал себя больным и обманутым. Потому что между 1948 и 1958 годами произошли сильные перемены в его мировоззрении, и старые рецепты его совсем не устраивали. «Полицейская операция» в Корее показала, что Последняя Война вновь оказалась не последней, и до всеобщего мира землянам как до Луны. Бывшие союзники внезапно схлестнулись в Юго-Восточной Азии, и только Бомба удержала их от непосредственного конфликта. Америке рано было разоружаться. Комитет нужно было остановить.
Хайнлайн немедленно забросил «Чужака», над которым в это время работал, и на шесть недель погрузился в политику – он написал свою петицию, где поделился собственным видением ситуации, назвал её «Кто нынешние наследники Патрика Генри? ВСТАВАЙТЕ!» и начал её распространять. Текст воззвания опубликован в сборнике «Expanded Universe», которую, надеюсь, в этом году выпустит «Азбука». Обращение писателя вышло яростно-эмоциональным, но свои эмоции Хайнлайн постарался подкрепить цифрами (в своих публичных выступления он часто пытался свести довольно сложные вопросы к простой школьной арифметике. Иногда я задаюсь вопросом, верил ли он сам по-настоящему в эти цифры, или воспринимал их как чисто риторический приём):
«…это предложение звучит разумно, но в нём кроется подвох – это полная капитуляция Свободного Мира перед коммунистическими диктаторами. М-р Трумэн знал это, м-р Эйзенхауэр знает это; оба они неоднократно отказывались от подобных предложений. Трюк заключается в следующем: если ядерное оружие и средства его доставки объявляются вне закона, в то время как обычные вооружения (танки, самолеты, штыки и винтовки) нет, то… ну, вы поняли. Нас 170 000 000 против их 900 млн. Кто победит?»
Текст «Патрика Генри» Хайнлайн разослал во все газеты, после чего арендовал множительную машину и начал печатать листовки с петицией. Боб работал на… не знаю, как эта штука называлась правильно, и был ли в СССР её аналог, но размером она была со стиральную машину, а отпечатки, вышедшие из-под её валков, нужно было сушить. В общем, Боб день и ночь работал на этом протоксероксе, а Джинни развешивала прокламации на растянутые по кухне бельевые верёвки. Просохшие листовки Хайнлайны отправляли по всем известным им адресам, знакомым, полузнакомым и совершенно незнакомым людям. Подписанные корреспондентами экземпляры они запаковывали в конверты и посылали заказной почтой в Белый дом президенту Эйзенхауэру. На несколько дней дом превратился в штаб подпольной организации или нечто подобное – собственно, Хайнлайн и пытался создать некое подобие политической организации, оппозиционной Комитету. Он назвал своё движение «Лигой Патрика Генри».
Это был внезапный и непродуманный жест отчаяния. Это было движение души, как считала Джинни: «Мы ни секунды не сомневались в том, что нужно делать». Но, как и большинство импульсивных действий, попытка запустить общественное движение потерпела неудачу и имела неприятные последствия.
Переход в политическую сферу отношений поляризовал круг знакомых писателя. Из-за «Патрика Генри» Хайнлайн потерял довольно много друзей (не близких, конечно, близкие ему люди разделяли его взгляды на политику). Помимо друзей и знакомых, в его списке рассылки были сотни писателей и издателей – большинство из них просто проигнорировали присланную петицию, а некоторые категорически отказались её подписывать. Давний редактор Хайнлайна в журнале «Astounding» Джон Кэмпбелл ответил письмом, в котором полностью согласился с мнением Боба, но подписывать петицию отказался, объяснив, что всё это бесполезная трата времени – демократическое государство органически неработоспособно в критических ситуациях. Всё это Джон, как обычно, изложил на нескольких страницах отменно длинного письма (в нём была одна важная мысль, к которой мы ещё вернёмся). Издательство «Scribner’s» тоже ничем не порадовало писателя. Его редактор Алиса Далглиш «…написала мне мутное письмо, согласившись со мной по каждому пункту, но твёрдо отказалась подписаться, думаю, старушка жутко боится Третьей мировой войны, и надеется, что если она закроет глаза, то страшилка пропадёт сама собой…». Второй (более лояльный к писателю) редактор, Джинни Фаулер, вообще не ответила, глава издательства Чарльз Скрибнер также не снизошёл до ответа, «…может, он думает, что он – господь бог, но я думаю, что будь я издателем и получи я письмо от одного из моих писателей, чьи книги принесли фирме прибыль свыше ста тысяч долларов, я как минимум проявил бы любезность и ответил. Да провались он ко всем чертям – мне досадно, что приходится иметь дело со «Scribners»…»
В июне кампания «Патрик Генри» была прекращена – Хайнлайны были ею истощены физически и финансово (бумага, конверты, марки, аренда протоксерокса. Хайнлайны отпечатали и разослали несколько тысяч листовок, это обошлось им в несколько тысяч долларов). В политической сфере кампания не принесла никаких результатов – президент Эйзенхауэр ввёл мораторий на ядерные испытания, правда, продлился он всего до 1961 года. А в сфере профессиональной кампания обеспечила писателю несколько потерянных друзей и несколько недоброжелательно настроенных критиков, которые теперь ждали повода, чтобы выразить своё недовольство. Их ожидание было не долгим.
0.2. Марсианское зелье и рецепт античной эпохи
К завершению кампании «Патрика Генри» Хайнлайн пришёл полностью опустошённым. Между тем, дела не ждали: наступила осень, время подготовки очередного «скрибнеровского» романа. По плану писателя он должен был стать бомбой. В пику «старой ведьме» Алисе Далглиш Хайнлайн собирался: а) сделать главным героем девочку-подростка, б) написать историю от первого лица. Тем самым он хотел щелкнуть Алису по носу и доказать свою компетентность в качестве автора на «женской» территории. Когда-то давно, лет десять назад, редактор фыркнула ему в лицо, когда он предложил написать роман для девочек. Хайнлайна это тогда сильно задело, и он взялся за работу, так было положено начало циклу рассказов «Мужчины невыносимы». Теперь он был готов написать целый роман – его героиней должна была стать Фрис Подкейн, юная марсианка, которая никогда не была на Земле. Рецепт был прост, сюжет двигало взаимодействие двух антиподов, брата и сестры: душевная щедрость, большие глаза и полная наивность с одной стороны, эгоизм, холодный рассудок и моральная незрелость с другой. Работа над романом началась в октябре 1958, черновик медленно подползал к сотой странице, однако легкомысленные приключения юной особы не совпадали с настроем писателя.
«…прямо сейчас для меня самое неподходящее время начинать новый роман. Мне всё больше и больше не нравится то, что сейчас витает в воздухе, и от этого мне крайне тяжело писать популярную фантастику…»
То, что витало в воздухе, побудило Хайнлайна решиться на поездку в СССР – ему нужно было наконец-то увидеть врага своими собственными глазами. Он отправил Вирджинию на курсы русского языка (в их семье лингвистом была она), а сам отложил рукопись о юной марсианке в архив и начал думать совсем в ином направлении – свобода и ответственность, гражданский долг и тому подобные вещи. Джон Кэмпбелл, отказавшись участвовать в движении «Лиги Патрика Генри», объясняя Хайнлайну бесперспективность стандартных демократических процедур, заявил, что в самой сути демократии «есть нечто, что не позволяет её лидерам принимать правильные решения». По-видимому, нужно было менять что-то в базовых основах демократии. Политическая и гражданская незрелость его профессиональных коллег (а также полная безответственность республиканцев перед лицом красной угрозы) с неизбежностью привели его к мысли об избирательном цензе. Демократия крайне неэффективна, но у человечества нет ничего получше на замену, поэтому нужно было попытаться как-то её модифицировать.
Собственно, готовую схему он позаимствовал у древнегреческих полисов, где избирательным правом пользовались только граждане, готовые в любой момент вступить в ополчение. Позднее он вспоминал, что эту мысль его отец, Рекс Ивар Хайнлайн, вложил в голову маленького Бобби ещё в 1912 году: «лишь те, кто воевал за свою страну, достойны ею управлять». Хайнлайн отбросил экономическую составляющую – насколько я помню историю, греки вступали в ополчение только с собственной экипировкой, а коня и доспехи могли себе позволить немногие – и сделал упор на готовности принести в жертву общественным интересам жизнь, здоровье, комфорт или, хотя бы, пару лет собственной жизни. Хайнлайн, начинавший свою политическую карьеру в тридцатых под крылом Эптона Синклера, прекрасно видел: альтруистов, тех, кто хотел что-то изменить на благо общества, в политике было меньшинство. Большинство шло в неё для того, чтобы добиться каких-то выгод лично для себя. Избирательный ценз должен был изменить соотношение альтруистов и эгоистов. Разумеется, схема была не более чем мысленным экспериментом, способом поставить вопрос: почему в Сенате полно безответственных придурков, и как сделать так, чтобы их стало меньше? Критики, позднее уцепившиеся за принцип отбора, принятый в романе, не смогли понять, что этот нарочито радикальный вариант был не более чем способом высветить существующую проблему, а не готовым рецептом:
«Я не утверждаю, что эта система приведет к более эффективному правительству, и не знаю ни одного способа, как обеспечить «осмысленные» и «взвешенные» выборы. Но я рискну предположить, что эта вымышленная система даст результаты не хуже, чем наша нынешняя система. Я, конечно же, не думаю, что существует даже отдаленная вероятность того, что мы когда-нибудь примем подобную систему…»
Но предложенная умозрительная система не могла повиснуть в пустоте. И одно рискованное решение писателя повлекло за собой другое. Приравняв в своей аксиоме социальную зрелость с готовностью сражаться, Хайнлайн с неизбежностью вынужден был исследовать вопрос о войне, насилии и противоборстве как таковых. Проблема соотнесения личной и общественной морали и насилия достаточно сложна, но Хайнлайн был вынужден её разрешить в объёме и форме развлекательного подросткового романа. Он разрешил её как чисто биологическую проблему, заняв позицию наивного материалиста. В этом он очень сильно напомнил мне Ефремова, который столь же лихо «разъяснил» красоту биологической целесообразностью. В своём письме Теодору Старджону от 05.03.62 Хайнлайн обозначил ключевую тему романа таким образом:
«...этот роман – исследование, вопрос о том, почему люди сражаются, исследуется как моральная проблема… я попытался её проанализировать как писатель. Почему люди сражаются? Какова природа силы и насилия, этично ли их применение, и, если да, то при каких обстоятельствах?
И я пытался выявить, на основе наблюдений, некую фундаментальную основу поведения человека, и я пришёл к выводу, что единственная основа, которая не требует бездоказательных предположений, – это вопрос выживания, как альтернатива не-выживания, в самом широком смысле этого слова. То есть, я определил «моральное» поведение, как поведение, ведущее к выживанию … человека, семьи, племени, нации, расы.
Истинный этот тезис или нет, но он стал главной темой книги … и каждая её часть, каждый эпизод этой истории исследует некие выводы или следствия из основной теоремы.
Морален ли призыв на военную службу? Нет, потому что моральные решения не могут быть определены законом. Вопрос о том, сражаться или нет – является личным моральным решением... И всё прочее в этой книге основывается на этой, единственной теореме...»
Роман был задуман в обычной скрибнеровской схеме бильдунгсромана, где герой а) покидает привычную социальную среду, б) сталкивается с трудностями и узнаёт, как устроена жизнь – не без помощи одного или двух наставников (людей Хайнлайна Третьего типа по классификации Паншина, таких как Джубал Хэршоу и др.), в) самостоятельно делает какой-нибудь нелёгкий моральный выбор, г) в процессе становления приходит к осознанию предложенных писателем истин.
Как и «Скафандр», это был заход на второй круг, переосмысление прежнего материала. На этот раз пришла очередь «Космического кадета», поэтому пункты а) и б) были очевидны. С пунктом в) всё было несколько сложнее. Если перед героем «Кадета» стоял нелёгкий выбор бомбить или нет родной город во имя мира на Земле, то перед героем нового романа стояла перспектива личного участия в полномасштабной галактической войне. Не столь драматично, как удар по совести, зато куда более материалистично, ведь на войне могут и убить. Для того чтобы подкрепить моральность выбора, оппонентами человечества, живущего, по выражению самого Хайнлайна в «либертарианской, демократической почти идиллической утопии», стали жукоглазые коллективисты с планеты Клендату.
В критике романа встречается утверждение, что само название «жуки» («буги») выбрано по созвучию со словом «гуки», так называли сначала просто азиатов (расовый синоним «черномазого»), а позднее уже конкретно вьетконговцев. Лично я созвучия не улавливаю, зато в написании «Boog» и «Gook» действительно есть определённое сходство. Но надо помнить, что Хайнлайн ни за что не позволил бы себе делать расовые выпады и говорить о «ниггерах» или «косоглазых». Поэтому, даже если в романе и звучит завуалированно слово «гук», то только как синоним «коммуняки», а отнюдь не «азиата». Возможно, я неправ, и истина находится где-то рядом. Ведь не зря же главным героем романа сделан филиппинец?
Кем бы ни были «буги», они стали очередной реинкарнацией слизняков с Финстера, угрозой человечеству и человечности в романе «Кукловоды». Хайнлайн снова подчёркивает коллективизм и пренебрежение к судьбе отдельной особи – жуки и слизняки одинаково легко бросают своих. Но если слизни в какой-то степени эгоистичны, то жуки ставят общественное выше личного, жертвуют жизнью во имя роя и иным образом проявляют тот самый социальный альтруизм, которого избирательная система Хайнлайна добивается от политиков. Но позвольте, выходит, жучиный рой – более совершенное образование, чем модифицированная Хайнлайном человеческая демократия? Фокус в том, что жуки лишены свободы выбора, и социальный альтруизм биологически встроен в их тела – они просто марионетки скрытого за кулисами манипулятора.
Конечно, если задуматься, моральные принципы, которые вдалбливает человеческое общество в своих граждан, принципы, которые поощряют социальный альтруизм, ничем не лучше такого закулисного жука-мыслителя. Хайнлайн оставил это ружьё висеть на сцене на самом видном месте – специально для любителей пострелять после спектакля. Но при этом он щедро разбросал подсказки по тексту, чтобы юные Гензель и Гретель сумели выбраться из этого дремучего леса без потерь. Ключевые понятия «свобода выбора» и «десант своих не бросает» дают акцент на ценности разумной индивидуальности, которая и противостоит бездумному коллективизму. Хайнлайн избегал слова «диалектика», но в данном случае, это она и есть. Потому что все его рассуждения о преданности виду превращаются в голые абстракции без этих оговорок.
0.2. «Обнимая небо крепкими руками»
Вторая Мировая освободила Корею от полувекового японского плена, но оставила разделённой на две половинки. Выше 38-й параллели развивался социализм, ниже – капитализм. Обе половинки мечтали об объединении страны – разумеется, под своей властью. Однажды северный босс, Ким Ир Сен, решил воплотить мечты в реальность. Он долго обхаживал Сталина, но Иосиф только посапывал трубочкой и мудро ухмылялся – он хотел 100% гарантии мгновенного успеха, а иначе портить отношения с американцами он не хотел. Зато китайцы и лично товарищ Мао мечтали надрать каким-нибудь капиталистам задницу – и чем скорее, тем лучше. Иосиф почувствовал, что азиатские товарищи скоро и без него разберутся, и пошёл на уступки – но только после того, как план объединения страны утвердит его Генштаб. 25 июня 1950 года войска Северной Кореи перешли границу и вскоре взяли столицу, город Сеул. А ещё через месяц, разгромив южнокорейскую армию, заняли большую часть территории Южной Кореи. Но потом вмешались союзники и, разгромив северокорейскую армию, заняли большую часть территории страны. После этого вмешался Китай и, разгромив союзников, занял большую часть территори… Стоп. Где-то я читал что-то очень похожее… А, вспомнил: это же изъятая цензурой глава из «Хождения Джоэниса» Шекли, где советский генерал описывает Джоэнису войну с китайцами.
«…Благодаря подавляющему численному превосходству они оттеснили нас до Омска… Мы призвали резервы и прогнали врага через весь Сяньцзян до Цзюцюаня… потом нас заставили отступить от границ Китая через всю Азию до Сталинграда… а потом до Варшавы… мы собрали армии Восточной Германии, Польши, Чехословакии, Румынии, Венгрии и Болгарии… и атаковали их всей мощью на всем протяжении семисотмильного фронта и противник покатился назад, прямо до Кантона … там враг бросил в бой последние резервы, и мы отступили до границы. После перегруппировки несколько месяцев велись приграничные бои. Наконец, по взаимной договоренности обе стороны отвели свои войска…»
В общем, в Корее несколько лет работала человеческая мясорубка, и в её воронку США начали регулярно отправлять не только молодых людей, но и ветеранов. Жена Хайнлайна, Вирджиния, едва не угодила в эту воронку, поскольку оставалась военнообязанной. Когда Боб узнал, что повестка на имя Джинни уже лежит в военкомате, он испытал шок и трепет ярость. Если раньше он мог относиться к призывной системе, как к чему-то неизбежному, то теперь у него появились к этой системе личные счёты. Кроме того, «полицейская операция» в Корее, как её называли в правительстве (лайфхак: президент Трумэн не запрашивал у Конгресса разрешения на ведение военных действий, потому что это не было военными действиями), привела к взлёту цен и едва не поставила крест на строительстве их с Джинни семейного гнёздышка. Но свою ярость Хайнлайн направлял не на собственное правительство или Макартура, который едва не развязал атомную войну, а на безвестных азиатских коммунистов, ставших причиной этого кровавого бардака. Этой ненависти мы обязаны романом «Кукловоды». Но «Кукловоды» были написаны, напечатаны, а ненависть никуда не делась. И никуда не делись коммунисты – они остались жить где-то там и строить свои планы. А в корейском плену остались десять тысяч американских солдат. Во всяком случае, такие ходили слухи. Нет, по итогам войны все 93 тысячи военнопленных из Северной Кореи были возвращены на родину, в том числе американцы. Но 8000 остались пропавшими без вести, а эту графу потерь американцы всегда интерпретировали как «возможно живы, но не могут выйти на связь». Отсюда этот эпизод в романе:
«Майор Рейд не упомянул Сан-Франциско. Он предложил нам, обезьянам, вспомнить Нью-Делийский переговорный процесс, на котором проблема военнопленных сначала игнорировалась, а потом и вовсе выпала из повестки; когда же переговоры зашли в тупик, одна из сторон отказалась отпустить пленных. Другая освободила своих, и они отправились на родину — кроме тех, кто пожелал остаться. Происходило это в период, получивший название Смута.
Выбранной майором жертве было приказано рассказать о тех, кого не отпустили. Это уцелевшие бойцы двух британских воздушно-десантных дивизий и несколько тысяч гражданских, захваченных главным образом в Японии, на Филиппинах и в России, и обвиненных в «политических» преступлениях.
— Там было много и других военнопленных, — продолжала жертва майора Рейда, — захваченных во время войны и до нее. По слухам, некоторых захватили еще в прежнюю войну, да так и не освободили. Точная численность неосвобожденных до сих пор неизвестна. Наиболее правдоподобная цифра — шестьдесят пять тысяч.»
Зарубки, оставленные Корейской войной, не могли не тревожить Хайнлайна, и он наконец-то смог выплеснуть эту тревогу на страницы романа. Отсюда этот рефрен «десант своих не бросает», отсюда и задача освобождения пленных, поставленная перед десантом в последней главе романа. Кому-то может показаться, что финал романа – всего лишь попытка исторической компенсации, знакомая нам по российским «попаданцам», но это вовсе не так – Хайнлайн не раз в тексте подчёркивает, что война с жуками нелегка, и победа достаётся человечеству медленно, шаг за шагом. Поэтому в последней главе нет триумфальных арк и победных салютов, и потрёпанный сражением десантник не водружает флаг Федерации над развалинами муравейника. Вместо этого герои романа, отец и сын, идут в последний бой, из которого им, скорее всего, не суждено вернуться – во всяком случае, такой была первоначальная идея писателя, «вот так они живут, вот так они умирают».
Главной проблемой, вставшей перед Хайнлайном при написании романа, был не мир XXII века (он ловко уклонился от его подробного описания, но мы успеваем краем глаза заметить кое-какие мелкие детали), не трансформированная мораль граждан Федерации (она декларируется в лоб – кратким и эмоциональным выступлением девушки на семинаре Дюбуа) и даже не описание техники (оно похитило воображение не одного поколения читателей). Главной проблемой было то, что Хайнлайн в этом романе должен был писать о пехоте.
Сердце писателя было отдано Флоту, а взаимоотношения Флота и Армии были… эмм… были примерно таковы, как они показаны в романе. А что хуже всего, Хайнлайн строго придерживался принципа «пиши о том, что знаешь, или о том, чего не знает никто». Личный опыт Хайнлайна исчерпывался летними сборами в 1924 году в лагере Форт Ливенворт, штат Канзас (он попал туда, соврав о своём возрасте). В лагере он познакомился с местной разновидностью дедовщины, винтовкой, палаткой, армейской дисциплиной и… ему всё это понравилось. Метания, переживания и катарсис Джонни-Хуана Рико совершенно правдивы, потому что писатель извлёк их из собственной памяти. Новобранцы в лагере имени генерала Артура Карри живут в палатках, потому что писатель сам жил в палатке и не прочувствовал на себе, каково это – жить в казарме, устроенной в капитальном строении (именно поэтому жизнь в лагере имени сержанта Спуки Смита он описывает невнятной скороговоркой). И марш-броски, и ночёвки в открытом поле – это тоже личный опыт писателя. Далее по тексту, описывая школу подготовки офицерского состава, Хайнлайн не мог опираться на свой опыт в Академии Аннаполиса – там готовили морских офицеров и джентльменов, и методы подготовки и быт нисколько не походили на принятые в Вест-Пойнте. И потому эпизод в ШКО превратился в бесконечную череду лекций.
Но если писатель не мог писать о том, что знал хорошо, то он чувствовал себя вправе писать о том, чего не знал никто: это были Армия и учебка будущего. И по этой причине «Космический десант» плохо давался нашим переводчикам – они были настолько заворожены собственным опытом, либо находились под впечатлением от изумительного сержанта Хартмана из «Цельнометаллической оболочки» Стэнли Кубрика, что просто не видели, что переводят. Учебный лагерь Армии XXII века, описанный в романе – это Идеальная Учебка, где нет ни дедовщины, ни неуставных отношений, где все сержанты – интеллигентны (в истинном значении этого слова), преданы работе, лишены вредных привычек, никогда не нарушают Устав, а офицеры нечеловечески мудры, проницательны, и неизменно всегда и во всём – истинные джентльмены. Не менее идеальна и сама Мобильная Пехота – многие подростки, читавшие Хайнлайна в 50-х – начале 60-х, испытали непреодолимую тягу бросить всё и немедленно записаться армию. Возможно, эта тенденция продержалась бы ещё десяток-другой лет, но её пресёк Вьетнам, и на многое люди стали глядеть под иным углом. Джо Холдеман при встрече попенял Хайнлайну, что военные будни и психологическая нагрузка солдата подаются исключительно в розовых тонах. Холдеман был в бою, а Хайнлайн – нет, поэтому Боб покорно принял все возражения коллеги и выразил восхищение собственными романами Холдемана о войне.
Мне кажется, Джо запамятовал, в какой обстановке Хайнлайн писал «Десант», предназначенный для детской редакции «Scribner's». В 50-х, с тогдашними ограничениями на уровень насилия в кадре, роман Хайнлайна был бомбой. В отличие от всех предыдущих вещей, «Десант» начинался с мощной экшн-сцены, где главный герой творит чудовищную резню и разрушения. Тем самым писатель сходу загонял читателя в шкуру героя, уже сделавшего свой моральный выбор, а не подводил к нему обычным методом последовательных итераций. Хайнлайн словно тестировал своих читателей, предпочитая отсеять убеждённых пацифистов с первых же страниц. Возможно, в этом сказалось общее разочарование в людях после провала компании «Патрик Генри». Как бы то ни было, здесь Хайнлайн впервые отошёл от своей обычной линейной схемы сюжета, и это было отличное композиционное решение, заметно украсившее роман.
Повествование в «Десанте» идёт от первого лица – писателю нужно было поиграть с психологией героя, показать процесс его, так сказать, индокринирования. Возможно, он хотел, чтобы читатель, вжившись в образ, повторил выбор Рико. Возможно, он считал, что смена приоритетов героя извне будет выглядеть недостоверно. Если сравнивать текст «Десанта» с предыдущими попытками подачи от первого лица, то сразу можно заметить, новый роман гораздо проще, чем «Время для звёзд». На этот раз Хайнлайн не вдаётся в тонкости душевных движений, а приём «ненадёжного рассказчика» использует очень простым и самым откровенным образом. Мне кажется, он это сделал ещё отчасти потому, что ни критики, ни читатели вообще не заметили психологических изысков, которыми наполнено «Время для звёзд».
В романе есть ещё одно любопытное отличие от большинства предыдущих книг. Это взаимоотношение поколений. Если раньше «предки» были либо принципиальными оппонентами юных героев, либо безусловными и благожелательными авторитетами, то теперь Боб ввёл в сюжет эволюцию отношений, (точнее, резкий переход, сама эволюция осталась за кадром) которая приводит героя к взаимопониманию с отцом. Это было сделано для того, чтобы подтверждение правильности выбора героя – и его зрелости, в конечном итоге, – легло на плечи его отца. Обычно Боб поддерживал противостояние главного героя родителям до самого конца произведения. На этот раз он заставил старшего пересмотреть свои взгляды, что также выбивалось из обычной схемы романов ювенильной серии. В финале романа отец и сын вместе уходят в бой, из которого, предположительно, не вернутся (Хайнлайн не написал этого в явном виде, но имел в виду, работая над романом).
По признанию автора, он снова повторил эксперимент, проведённый, когда он работал над «Гражданином Галактики» – написал взрослый роман, слегка адаптированный для детей:
«Это не подростковый, это «взрослый» роман о восемнадцатилетнем парне. Я написал его, исключив всякую резню и постельные сцены, так что мисс Далглиш может предложить его в одном списке с другими моими книгами, но всё же это не детская приключенческая история. На сей раз я следовал своей собственной теории, что интеллектуальная молодёжь на самом деле интересуется серьёзными вещами больше, чем их родители.»
На этом я, наверное, закончу сеанс литературовиденья и вернусь к более живописным вещам.
Кстати, выше я постоянно говорю «Десант», «Десант», а на самом деле этот вариант названия возник буквально в самый последний момент. Первым рабочим названием романа было «Shoulder the Sky» («Взвалить Небо на плечи», «Подпирая плечом Небо» или что-то в этом роде). Хайнлайн любил вставлять «Небо» в названия, у него есть «Фермер в Небе», «Школа/Туннель в Небе», «Сироты Неба», «Лифт в Небо» и т.п., а теперь в небе появилось «плечо». Само название происходит из поэмы А.Е.Хаусмана:
The troubles of our proud and angry dust
Are from eternity, and shall not fail.
Bear them we can, and if we can we must.
Shoulder the sky, my lad, and drink your ale.
Беды нашего гордого и злого праха
Вечны и никогда не исчезнут.
Но мы можем их вынести, а раз можем - значит, должны.
Подпирай небо плечом, парень, и пей свой эль.
Перевод черновой, ногами не бейте.
Думаю, автор намекал на античного гиганта, удерживающего на своих плечах весь небесный свод. А для Хайнлайна это название дополнительно перекликалось с недавно вышедшей книгой… Нет-нет, это была не «Атланты держат небо», а «Атлант расправил плечи», написанная Эйн Рэнд. Хайнлайн всегда хотел писать умную социальную фантастику «наподобие Эйн Рэнд», так что созвучие названий наверняка не случайно. Но рабочее название долго не продержалось. «Shoulder» естественным образом перерифмовалось в «Soldier», и аллегорическое «плечо» сменил вполне конкретный «солдат», потом слова поменялись местами: «Soldier in the Sky» превратился в «Sky Soldier». Затем «небо» сменило более пафосное слово «starside». В переводе это означает «Звёздный край/звёздная сторона», в нём отчётливо звучит оппозиция по отношению к «earthside» – земной стороне, и название тем самым несло противопоставление мира небесного миру земному. Так что позже Хайнлайн прикрутил пафос, сменив «starside» на «starship», звездолёт. Как видим, это снова трансформация путём смены парочки букв. Я почему-то уверен, что такие фокусы в литературе стали возможны именно благодаря машинописному тексту. Если в устной и рукописной культуре источником идей служило созвучие, то в эпоху машинных текстов большую роль начинает играть визуальное сходство. К сожалению, эту гипотезу сложно доказать, поэтому «я просто оставлю это здесь».
Итак, в редакцию роман пошёл уже под названием «Starship Soldier» – «Солдат звездолёта» или, если уж совсем по-русски, «Солдат войск космического базирования». Но этим, конечно же, дело не кончилось.
Роман был начат вечером 8 ноября 1958 года и закончен в пять часов утра 22 ноября. Боб оставил рукопись на кухонном столе – для Джинни – и лёг спать. Проснувшись днём, он нашёл записку:
«Дорогой, я прочла до конца, думаю, ты будешь рад услышать, что я в итоге разревелась – возможно, другие не будут, а я – да...»
все картинки кликабельны
0.4. Как рыба об лёд
«Дорогой, я прочла до конца, думаю, ты будешь рад услышать, что я в итоге разревелась – возможно, другие не будут, а я – да...»
Джинни оказалась права – первые читатели романа оказались настроены менее сентиментально. Литературный агент писателя отозвался кратко и сдержано:
21 января 1959: Лертон Блассингэйм – Роберту Э. Хайнлайну
Наслаждался «Starship Soldier». За исключением тех мест, где действие останавливалось, и автор принимался читать лекции.
Издательство «Scribner’s» категорически отклонило роман. В своём письме Алиса Далглиш заявила, что:
а) это не приключенческий роман,
б) это социальная критика,
в) мальчикам это читать неинтересно
Точку зрения редакции она подкрепила отменно длинным письмом с разбором по пунктам, которое, к сожалению, писатель уничтожил. Но можно с уверенностью предположить, что уровень насилия в первой главе превысил все лимиты, предусмотренные подростковой литературой 59-х. Кроме того, Алиса посоветовала Хайнлайну дать рукописи отлежаться какое-то время, пока он не остынет и не сможет взглянуть на неё более хладнокровно. В качестве альтернативы редактор предложила:
а) напечатать её в журнале (у «Scribner’s» был свой журнал) – но как взрослый роман,
б) продать её в другое издательство (на самом деле довольно любезное, возможно беспрецедентное предложение, поскольку у «Scribner’s» на руках был подписанный договор именно на этот роман).
Хайнлайн был шокирован. Он привык к редакционным придиркам, исправить то, убрать это, но он совершенно отвык получать полный отказ. Когда-то давным-давно, в начале своей писательской карьеры, он практически выставил своему тогдашнему редактору Кэмпбеллу ультиматум, заявив, что работает до первого отказа: как только Кэмпбелл отклоняет его рассказ, он выходит из бизнеса – прекращает писать рассказы в «Astounding» или куда-либо ещё. Со «Scribner’s» таких договорённостей, естественно, не было – Лертон Блассингэйм, литературный агент Роберта, не пытался выкручивать руки издательству, он понимал, что у них слабая позиция для подобных эскапад. Но Хайнлайн почувствовал, что его щёлкнули по носу. Как обычно, он сказал Лертону, что сыт по горло этими клоунами и хочет расторгнуть договор с издательством. Лертон, как обычно, попросил его успокоиться и пообещал провентилировать вопрос.
10 февраля Лертону Блассингэйму поступила инсайдерская информация из редакционного совета издательства «Scribner’s»: рукопись «Солдата» была зачитана несколькими ридерами, которые выдали независимые резюме. После обсуждения роман был отклонён большинством голосов, в т.ч. было озвучено мнение самого м-ра Скрибнера: «слабая история, слабый сюжет, слабый дидактический подход, высокие репутационные риски». Лертон предложил Роберту выставить роман на рынке рукописей и найти для него нового издателя, как предлагала Алиса Далглиш.
17 февраля 1959 года Хайнлайн пишет Алисе Далглиш длинное письмо, в котором подробно объясняет, основную идею романа и причины выбора тех или иных сюжетных решений. Алиса согласилась повторно рассмотреть рукопись и наметить возможные пути ее исправления. Но после повторного чтения она повторила, что не видит возможности публикации рукописи в детской серии «Scribner’s».
Хайнлайну воспринял окончательный отказ крайне болезненно. Позднее он писал:
19 сентября 1960: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму
… Я чувствую, что со мной обошлись очень подлым, низким способом, и считаю его [м-ра Скрибнера – swgold] частично ответственным за это, и потому не желаю больше отдавать свои вещи в его фирму. В «Scribner» вышли двенадцать моих книг, на каждой из них издатель получил прибыль, и продолжает делать на них деньги. Однажды мисс Далглиш сказала мне, что именно мои книги поддерживают её отдел в плюсах.
И вот я предлагаю тринадцатую книгу… и её отклоняют. Маленькой небрежной записочкой, уж лучше б тогда прислали формальный бланк с отказом, поскольку она была столь же холодна, сколь информативна.
…
Судя по записям моих роялти, я подозреваю, что мои книги принесли м-ру Скрибнеру что-то около 50 000 – 100 000 $ (а «грязными» гораздо больше). Для его фирмы это были совершенно халявские бабки … и они всё ещё поступают. И, несмотря на это, спустя годы и годы весьма выгодного сотрудничества, м-р Скрибнер позволил меня «уволить» с меньшим количеством церемоний, чем он использовал бы при увольнении своего курьера … ни слова от него, ни даже намёка, что ему не плевать, останусь я с ними или нет. Я утверждаю, что это – хамство, непростительное ввиду нашего долгого сотрудничества.
Писатели слышат много пустой болтовни о том, насколько рискован книготорговый бизнес, и о том, как престижные дома (типа «Scribner») издают книги, на которых могут потерять деньги, только для того, чтобы поддержать автора – в надежде компенсировать потери за счёт остальной части списка своих авторов. Ну, я, похоже, оказался в «остальной части списка», в той части, которая компенсирует их потери – поскольку я, конечно же, не был тем автором, ради которого они были готовы хоть чуточку рискнуть, когда пришло время. Меня просто вышвырнули.
Вообще-то, рукопись, была не настолько плоха, чтобы оправдать то, что меня выкинули на свалку…
Мне кажется, что если бы всякое ханжеское дерьмо, которое они отгружают, типа «дать шанс автору», что-то значило бы в реальности, то сам м-р Скрибнер сказал бы своему редакционному правлению: «Возможно, это не лучшая книга, какую м-р Хайнлайн когда-либо делал, возможно, она даже провалится, и на сей раз мы потеряем на нём немного денег. Но его книги имели устойчивую продажу в прошлом, и мы должны рискнуть и дать ему шанс. Возможно, после небольшого количества исправлений, эта книга станет более приемлемой; если Вы не хотите писать ему о правках, позвольте мне просмотреть рукопись снова, и я сам напишу ему… но мы не можем просто выбросить эту книгу. М-р Хайнлайн – часть семьи «Scribner» и был ей в течение многих лет».
Я полагаю, дьявол меня забери, что я слишком многого ожидал. Оказалось, что подобный способ решать проблемы был, по меньшей мере, не в его стиле.
Лертон, мне кажется, что в случае с любым другим успешным автором из их списка, «Scribner» издал бы ту книгу, возможно с переделками и возможно не как подростковую – но они издали бы её. Но если м-р Скрибнер чувствовал, что он просто не может её издать, я думаю, что обстоятельства требовали от босса проявить внимание, написать письмо, вежливо обсудить проблему со мной… проявить минимум формальной вежливости.
Я не получил этого минимума. Я думаю, что м-р Скрибнер поступил со мной чрезвычайно по-хамски…, и потому я больше не хочу работать для него.
Договор со «Scribner’s» был расторгнут, и больше Хайнлайн никогда не имел дела с этим издательством – несмотря на неоднократные попытки «Scribner’s» вернуть писателя обратно.
Лертон, я развил эту тему только потому, что в последних своих письмах Вы несколько раз упомянули, что новый редактор молодёжки в «Scribner» страстно желает моего «возвращения». Поэтому я счёл нужным объяснить, почему я туда не вернусь. Я ничего не имею против леди, которая теперь ведёт тот отдел, но фирма – всё ещё м-ра Скрибнера. Если бы действие было предпринято одной мисс Далглиш… Но этого не было; когда меня вышвырнули, м-р Скрибнер лично вытолкал меня взашей, оставив даже без формального слова сожаления.
При этих обстоятельствах я перенесу мой бизнес дальше по улице. Или через улицу. Но никто не будет пинать меня дважды.
Однако после ухода из «Scribner’s» ему пришлось выдержать ещё несколько пинков.
24 февраля 1959 года редактор издательства «Doubleday», в котором Хайнлайн печатал свои «взрослые» вещи, Уолтер Брэдбери вернул рукопись с резюме «технически безупречно, но слишком детское».
4 марта 1959 года редактор «Astounding» Джон Вуд Кэмпбелл-младший вернул рукопись «Солдата» Блассингэйму с длинным пояснением, почему он не может напечатать её в своём журнале и с подробным разбором ошибок автора:
«1. По сути это вещь подросткового типа – из серии «Космический кадет» – и поэтому не совсем попадает сферу интересов Astounding.
2. Я не могу полностью подписаться под принципами, объявленными Бобом в «Лиге Патрика Генри». А ещё я чувствую, что сам Боб отходит от принципов, которые он же и ввёл в научную фантастику – не рассказывать читателю о фоне, а заставить его самого достраивать фон по тому, что происходит. В этом же тексте мне попалось несколько многостраничных проповедей его [политических – swgold] тезисов. С некоторыми из них я полностью согласен, однако они кажутся мне неэффективными из-за техники подачи «прямо в лоб». Реальная мощь убеждения художественной литературы основана, и всегда основывалась на…»
По мнению Джона, Боб перестал, как раньше, внедрять идеи косвенным образом, заставляя читателя самому приходить к нужным выводам, вместо этого писатель скатился к скучному чтению лекций.
«И есть моменты, с которыми я не согласен очень сильно, в том числе с его фундаментальным утверждением о том, что войны того типа, в которых люди стреляют друг в друга, были, есть и будут всегда, аминь.
…
У меня есть основания полагать, что это ложь.
Боб основывает свое утверждение на том, что «живой организм, который не растёт, умирает. Поэтому существование двух или более организмов во Вселенной неизбежно подразумевает физическую борьбу».
Это не так. Это действительно подразумевает конкуренцию, но не обязательно физическую.
…
Франция не была уничтожена физически. Немцы, англичане, и другие старались, но не достигли своих намерений.
Соединенные Штаты сделали больше для убийства Франции, чем любая другая нация … и при этом мы даже не старались! Мы уничтожили Францию экономически и интеллектуально.
…
То, что Боб упускает из виду, можно сформулировать следующим образом: … когда вы находите оружие гораздо более эффективное, чем зубы, вы перестаете кусаться.
…
Люди перестали убивать врагов своего племени… когда узнали, как превратить их в рабов»
В общем, это была сильная и обоснованная критика, хотя в ней Кэмпбелл совершенно не затронул главные идеи Боба об избирательном цензе, социальной ответственности и тому подобном. Замечу, что он не стал обращаться к Хайнлайну напрямую, прислав отказ Блассингэйму. Возможно, он считал, что спорить и увещевать писателя бессмысленно. Тем не менее, Лертон переслал ответ редактора Хайнлайну, и тот назвал его «десятью страницами высокомерных оскорблений». Кэмпбелл был прав, они действительно находились в противофазе по отношению друг к другу, и Хайнлайн практически не воспринимал слова своего старого учителя, они звучали для него, как нечто бесконечно далёкое и чуждое, словно сигналы с Марса.
Возникла парадоксальная ситуация – «Scribner’s» отказались печать роман для детей, а взрослые издатели сочли его слишком детским. Получив новую череду отказов, Хайнлайн начал нервничать:
19 февраля 1959: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму
…я думаю, что подсунул Вам наименее ходовую вещь из большинства этих рукописей, и я действительно буду счастлив пристроить её у Майлза [Роберт П. Майлз, редактор журнала «FSF» – swgold] и в любом ведущем издательстве – для каковой цели я согласен переписывать, пересматривать, сокращать или расширять её до любой необходимой степени. С точки зрения литературы – теперь я в этом убеждён – это не лучшая моя работа, и я намереваюсь изрядно попотеть и исправить это. (Но, строго между нами, переделка будет чисто литературной; даже призраку Хораса Грили [Horace Greeley – Хорас Грили (1811–1872), известный амер. редактор, основатель «Нью-Йорк Трибьюн», его именем названы улицы, парки и институты – swgold] я не позволю приказывать, чтобы я пересматривал свои идеи в угоду распространённым предрассудкам – я подтяну качество текста, но идеи останутся неповреждёнными.) «Eppur si muove!». [«Eppur si muove!» – (итал.) «И всё же она вертится!» Знаменитая фраза Галилео Галилея – swgold] Я не расстанусь со своей ересью. Но я вовсе не намерен вот так прямо высказывать это редактору, я просто буду улучшать текст в плане повествовательной части, пока он не примет его.
Роберт Майлз из журнала «Fantasy and Science Fiction» действительно заинтересовался рукописью. В рейтинге Боба это был не бог весть какой журнал, и это были не бог весть какие деньги, но Хайнлайн, деморализованный отказами, дал согласие на публикацию. Но тут вслед за письмом Майлза пришло длинное письмо от Альфреда Бестера, который прочитал рукопись в редакции у Майлза. Бестер советовал Роберту «не впадать, подобно Киплингу, в ура-патриотизм, из-за чего его имя (как мыслителя, не как писателя) сегодня стало весьма одиозным», он сожалел, что Майлз собрался напечатать подобную вещь, считал, что её нужно подавать не иначе как в сопровождении с критическим или оппонирующим художественным текстом и т.д. и т.п. Хайнлайн тут же попросил Блассингэйма забрать рукопись у Майлза и отозвать согласие на публикацию. По счастью Лертон сумел пригасить едва не разразившийся скандал, и журнальная публикация всё же была согласована. Она вышла в октябре-ноябре 1959 года. Для второй части обложку нарисовал сам Эд Эмшвиллер:
1959 «Fantasy Science Fiction», № 11. Художник Ed Emshwiller
Оригинал картинки:
Художник Ed Emshwiller
А затем, когда прояснился вопрос с журнальным изданием, появился издатель и для книги.
1.2. «Хватай его!»
Когда Питер Израэль, редактор издательства «Punam’s», услышал, что Лертон Блассингэйм выставил на свободную продажу рукопись очередной детской книги Хайнлайна, он тут же позвонил владельцу компании Уолтеру Минтону и сообщил новость. Ответ Минотона был краток: «Хватай его!». 4 апреля 1959 года контракт на «Starship Soldier» был подписан. Рукопись была куплена без ознакомления. Она попала в руки редактора детского отдела издательства Уильяма МакМорриса, и он внимательно её прочитал. МакМоррис сразу понял, что это отнюдь не детская книга, но установки сверху были однозначными: Хайнлайн – известный детский писатель, мы позиционируем его книгу, как детскую литературу и вообще, что вы там себе выдумываете? МакМоррис пожал плечами и подошёл к делу, как профессионал. Он пробежался по «Солдатам» с карандашом и высказал несколько дельных замечаний по тексту. Благодаря его рекомендациям в книге появился дополнительный боевой эпизод, в котором Рико отправляется в туннель арахнидов, и страшно раздутая 13-я глава. В итоге объём текста вырос в полтора раза – 90000 слов вместо прежних 60000.
А помимо этого редактор затеял с Бобом старую добрую игру «а ну-ка поменяем название». Весь август Хайнлайн с МакМоррисом перебрасывались вариантами. Параллельно шло согласование рисунка на обложке. Честно говоря, рисунок в первом издании был таким, что обсуждать его – пустая трата времени… Во всяком случае, мне он таким кажется. Видимо, у меня искажённое восприятие, потому что вместо того, чтобы констатировать, что обложка – полный отстой и попытаться придумать что-то более достойное, двое взрослых мужчин целый месяц или два азартно перебрасывались вариантами титульного листа. Одним из предложений МакМорриса было «Capsule Troopers» («Десантники в капсулах») но Бобу это решительно не понравилось. По его мнению, слово «капсулы» ассоциируются с чем-то миниатюрным. В ответ он предложил «Sky Trooper» и ещё несколько вариантов, там были «сержанты», цитаты из Горация и даже первоначальное «плечо». «Плечо» редактор решительно отверг и футбол продолжался. Буквально перед самым выходом романа стороны сошлись на двух взаимоприемлемых вариантах: «Soldier of the Star» («Звёздный солдат» – Боб упорно продвигал в название существительное в единственном числе) и «Starship Troopers» («Десантники звездолётов» или «Звёздный десант»). В самый последний момент отдел маркетинга «Putnam’s» утвердил «Starship Troopers» для печати обложки, и пару недель спустя книга вышла под этим названием.
1959, «Putnam». Художник Jerry Robinson.
Продолжение следует