swgold

все картинки кликабельны

Её странное наследство

         С момента написания «Бездны» прошло тридцать лет, шел 1980-й год. В этом году Хайнлайны много путешествовали по миру. Роберт всё ещё чувствовал себя плохо после недавних проблем со здоровьем и всюду ходил с палочкой. Они побывали у Кларка на Шри-Ланке, Кларк показывал им свой шикарный дом, возил посмотреть затонувшие корабли и рассказывал о своей последней книге «Фонтаны рая», где живописал строительство космического лифта. Потом супруги снова посетили Гонконг и Сингапур, освежив впечатления кругосветного путешествия 54-го года. Хайнлайн всё время с беспокойством следил за откликами на публикацию «Числа Зверя» – он опасался, что операция на головном мозге закрыла ему доступ к литературе. По возвращении домой он много и активно участвовал в общественной жизни, пытаясь использовать накопленный авторитет на разные благие цели – предотвратить сворачивание программы «Спейс Шаттл» (тестовые полеты пытались прекратить экологи), поддержать создание частной орбитальной станции в точке Лагранжа (проект «L-5» Жерара О’Нейла) и т.п. Всё перечисленное откладывалось в голове писателя или в его записных книжках и дожидалось своего воплощения в том или ином виде.

         Когда зашёл разговор о новом романе, Вирджиния вспомнила, что доктор Болдуин был довольно колоритным персонажем, и «Бездна» не могла раскрыть весь заложенный в нём потенциал. Да и сюжетные линии, заявленные в «Бездне», тоже не были полностью завершены. Возвращение в мир повести обещало роману напряжённый сюжет – спецслужбы, погони, перестрелки… Мир, который трещит по швам, и человек, пытающийся его собрать. Но наследие «Бездны» следовало творчески переосмыслить. Внести толику реализма в прежние романтические образы. Хайнлайну всегда хорошо удавались экстраполяции, и потому заложенные в «Бездне» тенденции были продолжены, и США прекратили существование, homo novus эмигрировали на Олимп, строить свою отдельную жизнь, независимую от обречённого человечества, а доктор Болдуин остался в одиночестве воплощать идею погибшего Гилеада и сражаться с ветряными мельницами… Стоп. Доктор Болдуин – супермен, он не станет браться за бессмысленные и бесперспективные задачи, потому что умеет «лучше думать». Поэтому Доктора придётся отодвинуть на второй план, где он может заниматься своими неясными суперменскими делами, появляясь в нужный момент, чтобы дать наставление главному герою или подтолкнуть сюжет в нужную сторону.

         Итак, герой. Один человек не способен предотвратить распад цивилизации, но зато он может отразить его в своём восприятии во всех красках и на должном уровне вовлечённости. И наиболее выгодна здесь позиция стороннего наблюдателя, человека чуждого данной культуре, уже опробованная в «Чужаке». На сей раз Хайнлайн не стал звать на помощь марсиан (в романе вообще нет ни одного упоминания инопланетян, что довольно необычно для писателя) и место иностранца занял местный отщепенец, изгой, нелегал, изолированный от социума клеймом неправильного происхождения. Таким персонажем мог бы стать раб, но Хайнлайн не стал повторять тему «Гражданина галактики», ему нужна была бóльшая разноплановость. Он взял идею генетического проектирования человека, вскользь упомянутую в «Достаточно времени для любви», и реализовал её в виде человека, собранного из кусочков. Так главным героем романа стал искусственно созданный человек, который в каком-то смысле играет роль раба в прекрасном новом мире.

         А для усугубления ситуации Хайнлайн сделал героя женщиной. Посмертной дочерью двух суперменов и производной от очень умного профессора Мартин, очень независимого инженера-электронщика Глории Мак-Най, безымянной шпионки, пламенной революционерки Вайоминг Нотт и очень любвеобильной секретарши Юнис Бранки. Повествование идёт от первого лица, но говорить от лица героя женского пола не было для Хайнлайна чем-то необычным или экспериментальным. Как минимум, он набил на этом руку в нескольких рассказах, а «Подкейн» практически целиком написана от лица героини. Было ли это попыткой писать фем-литературу? Безусловно, нет. Большинство своих проблем Фрайди решает довольно брутальными методами, и ни в быту, ни на своей работе практически не сталкивается с гендерной дискриминацией. Да, её неоднократно принимают за девочку по вызову, но это навязчивое недоразумение тут же на месте и разрешается – профессиональная среда, в которой существует героиня, пережила основательную эмансипацию. Как и весь остальной мир. Вся дискриминация, с которой сталкивается Фрайди, связана исключительно с её происхождением.

         Конечно, если копнуть поглубже, можно обнаружить, что мужской шовинизм в 2093 году никуда не делся, потому что всех искусственно созданных особей женского пола в приютах натаскивают на роль секс-рабынь – даже тех, кто предназначен для работ другого рода. Из этого как будто вытекает, что роль секс-прислужницы отводится им по-умолчанию. Но больше похоже на то, что это всего лишь обязательный общеобразовательный курс наподобие ОБЖ и домоводства. На пороге третьего тысячелетия сексуальная дискриминация, похоже, существует только в виде остаточных явлений, вытесненных на периферию магистрального течения жизни. Кроме того, у меня есть подозрение, что эта деталь с курсами интимной акробатики была вставлена в роман исключительно для того, чтобы дать возможность автору посмеяться над отсутствием сексуального воспитания и просвещения у обычных людей.

         …мне говорили, что у людей вообще не принято проходить какое-либо обучение и курсы тренировок в этом плане. Иногда я задумываюсь, кто же их обучает? Их родители? Но тогда их главное табу на кровосмешение распространяется лишь на разговоры об этом, а не на само действие?
         …Искусственный человек никогда не сумеет понять людской сексуальный кодекс. Единственное, что мы можем, это — запоминать как можно больше правил и стараться не влипнуть в какую-нибудь неприятность, но… Это не так-то просто: людские сексуальные кодексы перепутаны, как спагетти в тарелке…

         После этих рассуждений закономерно возникает вопрос: если женщины мира «Фрайди» равноправны и независимы, то какой смысл было назначать главным героем именно женщину? Как пол может усугубить положение главного героя в эпоху на деле победившей эмансипации? Ответов у меня целых два. Во-первых, это вектор сочувствия современных писателю читателей. Их (не автора!) гендерные шаблоны. От героя-мужчины они ожидали бы, что он пробьёт головой стены и всех переиграет и заставит мир прогнуться под себя. От героя женщины они ожидали бы менее активных и эгоцентричных действий. Это совпадало с замыслом автора – героиня должна была спуститься в Ад и подняться из него обратно. Она должна была страдать. И это укладывалось в спектр гендерных ожиданий конца 70-х годов прошлого века. (И это категорически не устраивает фем-озабоченных читателей Третьего тысячелетия.) Во-вторых это опять же гендерные роли, но те, которые существуют в реальности, а не в ожиданиях читателей. Одной из главных женских функций, независимо от рода занятий, образования и происхождения, является хранение и удержание (да, да, я мужская шовинистическая свинья, которая думает, что так устроена природа человека и других млекопитающих). И это стремление Фрайди-женщины сохранять и поддерживать огонь в очаге, прочные отношения с близкими и стабильность на прилегающей территории вступает в вопиющее противоречие с распадающимся миром 2093 года. И именно это стремление гонит её по миру в поисках тепла и уз, которые она сможет поддерживать. И это стремление вынуждает её максимально плотно проходить уровень за уровнем, сражаясь с монстрами, решая паззлы и выполняя побочные квесты.

         Кроме того, Хайнлайн считал, что у женщин запас прочности куда больше, чем у мужчин (видимо, поэтому он не слишком ограничивал себя, готовя для неё волчьи ямы и капканы на маршруте).

         Я ещё раз подчеркну, что отсутствие гендерной и расовой дискриминации в мире «Фрайди» можно считать достоверным фактом. Сама Фрайди условно считалась «североамериканкой», но на деле являла собой смесь европейской, монголоидной и негроидной расы с примесью крови краснокожих. Её кожа была темнее, чем у многих её коллег и случайных знакомых. И это ни разу не поставило её в неудобное положение. Единственный случай расовой дискриминации в романе происходит в новозеландской семье героини, и он повергает Фрайди в шоковое состояние. Очевидно, это крайне нетипичное поведение для людей её окружения.

         Религиозность, как и атеизм, по-видимому, тоже не играют никакой роли в отношениях между людьми. В мире, где католиков пару десятков лет назад зачистили или вынудили эмигрировать на другую планету, поведение людей на удивление толерантно. Правда, Хайнлайн на сей раз обходит молчанием мусульманскую тему и не позволяет своим героям поминать имя Аллаха всуе. Фрайди, по-видимому, избегает посещать ближневосточный регион, как и Россию. А мимоходом оброненные реплики дают понять, что на Земле ещё остались регионы, в которых действует жёсткий дресс-код. И всё же, это не подаётся как проблема, требующая решения. Религиозный фанатизм перестал быть пугалом. Рассказ о массовой драке сайентологов с христианскими сектантами не вызывает у слушателей особых чувств. И только события Кровавого Четверга вызывают у обывателей несомненную реакцию. Впрочем, почти сразу вслед за этим пробуждается скепсис и религиозная подоплёка событий начинает вызывать сомнения.

         Следует признать, что вопросы пола, расы и религии не являются болевыми точками романа. Поэтому вернёмся к вопросу о происхождении героини. Итак, главные изгои в этом мире – не женщины, негры, евреи или мусульмане, это совершенно новый объект, порождённый высокими технологиями, ИЧ, Искусственный Человек. Как искусственно созданный человек, Фрайди не обладает ни гражданскими правами, ни собственностью и находится в полном подчинении владельцу, выкупившему её контракт. При таком положении дел не совсем непонятно, зачем вообще введены законодательные ущемления прав ИЧ, ведь они являются чьей-то собственностью и не имеют самостоятельного значения. Но, как выясняется позднее, у ИЧ существуют вполне легальные способы получить «вольную» (ограниченный срок контракта) и превратиться в независимого субъекта. Дальше начинаются юридические странности, и вступает в действие не менее странное отсутствие классовой или видовой солидарности у выпускников приютов, которое Хайнлайн постулирует. Вольные ИЧ, которых встречает Фрайди, живут по поддельным паспортам, одиноки, ущербны, скрытны, несчастны и поражены комплексом неполноценности. Стерильность лишила их обычных человеческих перспектив, а какие-то особенности приютского воспитания лишили их стремления этих перспектив добиваться.

         Фрайди избавлена от этой незавидной участи благодаря своему наследству – вернувшись из заключения, Доктор Болдуин выдёргивает её из жуткой рутины приютской жизни и, в память о Гейл и Гилеаде, пытается дать ей шанс на иную жизнь в прекрасном новом мире.

Её причудливое образование

         Это действительно прекрасный новый мир во всех смыслах – Хайнлайн постарался изобразить мир человека, удовлетворённого желудочно, желающие могут также удовлетворяться интеллектуально и эстетически – при наличии денег, разумеется. Всемирная Сеть даёт им неисчерпаемую возможность приобщиться к любой культуре. Идеи Кларка и О’Нейла реализованы. В небе гравилёты, на земле движущиеся дороги, в домах – терминалы БВИ. Перелёт между континентами занимает сорок пять минут, повсюду экологический транспорт, дешёвая пища, дешёвая энергия и доступное жильё.

         Фрайди проходит через этот мир, как скальпель хирурга, вскрывающий загноившуюся рану. Задолго до того, как Доктор Болдуин поручает ей тему болезней цивилизации, она невольным образом собирает фактический материал для своего будущего реферата. За время действия романа она посещает семь стран и находит в них если не семь смертных грехов, то вполне достаточное их количество для вынесения вердикта. И её глазами мы видим главное – мир сдвинулся, и больше его не держит ни один Луч, ни Медведь, ни Черепаха. Силы, ранее объединявшие и мобилизующие людей, исчезли. Космополиты сменили националистов, мир стал мультинационален, но люди оказались не способны сплотиться вокруг корпораций, они лишь сбиваются во временные стайки по признакам языка, религии или профориентации. Сама Фрайди – живое олицетворение этого распада и одновременного размытия границ, потому что генетически фрагментированный человек, по мысли Хайнлайна, символизировал собой балканизированную Америку, и смысл романа должен был заключаться в поиске внутреннего единства, обретении себя и своего места в картине всеобщего распада. А для этого героиня должна была посетить все кусочки разваливающегося мира – Хайнлайн наметил её маршрут и отметил места, где сам он ещё не бывал, и которые теперь нужно было посетить – он старался не писать о том, чего не видел. Описание нравов балканизированной Америки, с одной стороны, работало на основную тему: герой рассматривал предложенные варианты культуры и высвечивал их тёмные углы простой проверкой на толерантность – выясняя их отношение к искусственному человеку. С другой стороны, картины путешествия подчёркивали лоскутность возникшего мира и нежизнеспособность демократии. И тут в ход пошёл гротеск, к которому всегда тяготел Хайнлайн. В полную силу он проявился в описании калифорнийского варианта демократии, в основу которой легла доведённая до абсурда современная политическая система, возглавляемая слегка отреставрированным индейским вождём каменного века.

         Наверное, стоит упомянуть, что фундамент этой книги покоится на вольтеровском «Кандиде», и мы при желании можем разглядеть его структуру и темы, проступающие сквозь строчки романа Хайнлайна. Если чуть-чуть прищуриться, параллели между «Фрайди» и «Кандидом» становятся очевидны. Фрайди так же изгнали из прекрасного новозеландского дворца «здоровым пинком в зад», её «сцапали инквизиторы» Кровавого Четверга, она «обошла пешком всю Америку» и, подобно Кунигунде, была изнасилована. Хайнлайн не забавляется постмодернизмом из любви к искусству, он ставит перед собой примерно те же задачи, что и Вольтер, и потому вплетает темы «Кандида» в повествование. Балансируя между драмой и сатирой, автор пишет о том, что идеалы и тенденции Просвещения исчерпали себя. Его героиня колесит по миру, убеждаясь в том, что рациональный оптимизм здесь больше не живёт. В своём путешествии она видит страны и народы, и нигде не находит ни справедливости, ни перспектив. Её преследуют неудачи и несчастья. В конце пути, сыграв свою роль жука в муравейнике – высветив язвы прекрасного нового мира – Фрайди возвращается к Боссу, и Босс снимает её с курьерской работы и посылает учиться. Доктор Болдуин даёт ей довольно странное, но очень своевременное задание – узнать, каковы признаки болезни цивилизации. Они очень много говорят об экономике, атомизации социума и даже о бытовом поведении людей, но не упоминают главного, что царапает и не даёт покоя самой Фрайди – отношения общества к искусственным людям. На мой взгляд, этого параметра за глаза хватает, чтобы отнести описанные культуры к больным. Биологически человек, Фрайди остаётся в глазах большинства людей нежелательным чужаком. Сегрегация по признаку происхождения или любому иному, не имеющему отношения к актуальным характеристикам индивида – это очень чёткий признак больного общества. При создании Фрайди Хайнлайн использовал универсальную формулу оценочной инаковости – «химически идентичен, но всё равно не наш». Неудивительно, что её образ в дальнейшем попытались использовать ЛГБТ и транссексуалы – Хайнлайн дал максимально обобщённую формулу изгоя в современном обществе (при этом ухитрившись угадать вполне конкретную проблему с кабинками в туалете).

         Здесь есть один любопытный момент, исчезновение национальной идентичности в мире «Фрайди» не уничтожает ксенофобию, она просто находит новые формы проявления. Если быстро пробежаться по предыдущим произведениям разных лет, то ксенофобия в том или ином виде присутствует во всех обществах, описанных писателем, за исключением откровенно идеализированных кланов Лонгов или Смитов. В остальных ситуациях, как мы помним, демонстративная толерантность в любой момент готова смениться кличем «Бей их, ребята!» – едва что-то начинает угрожать интересам человечества, как вида.

         Одновременно с изучением признаков болезни цивилизации, Босс поручил Фрайди изучить корпорацию «Шипстоун». Можно предположить, что Болдуин пытался увидеть в транснационалах новую интегрирующую силу земной цивилизации (о том, что цивилизация валиться в пропасть, он, очевидно, уже знал), можно предположить, что он планировал установить контроль над «Шипстоун» и использовать её в своих патерналистских целях. Но, скорее всего, он уже давно всё понял и просчитал, и это исследование имело одну единственную цель – раскрыть глаза самой Фрайди. И Фрайди обнаружила структуру, контролирующую большую часть Ойкумены, во главе которой, возможно, стоит уже готовая монархическая династия. Фрайди пугает такой уровень охвата и контроля – у неё, естественно, отсутствует имперское мышление, и любая глобализация представляется ей злом, которого нужно, по возможности, избежать. Как?

         Для читателей Хайнлайна это задачка с известным решением: начиная с романа «Беспокойные Стоуны» его герои устремляются к границам Ойкумены. Именно Фронтир, по мысли Хайнлайна, является сферой, где соблюдается комфортное равновесие между давлением цивилизации и хаосом первобытной анархии. Фрайди обретает свободу, к которой стремилась, и сопричастность, которую искала, на планете Фронтира под названием Ботани-Бэй.

         На Земле так называлась каторга, куда навечно ссылали заключённых. Здесь завершаются сюжетные цепочки – вполне в духе вольтеровского «Кандида». Наследница престола здесь выросла в бойкую девчонку, генные инженеры стали фермерами, а боевой курьер Фрайди научилась «превосходно печь пироги, вышивать, заботиться о белье и стала очень недурным плотником» – практически дословное совпадение с финалом «Кандида». Она обрела семью, но осталась стерильна, и её уникальный набор генов был утрачен для человечества. Что бы ни планировал для неё доктор Болдуин, этим планам суждено было завершиться на Ботани-Бэй. Но Фрайди не слишком переживает по этому поводу. Грандиозные события и мировые потрясения никогда не были в сфере её интересов. Для неё существенно важнее тот факт, что тень прошлого больше не висит над ней, и она может смотреть в своё персональное будущее. В нём нет ничего грандиозного, но, подобно вольтеровскому Кандиду, она находит утешение в том, чтобы возделывать свой сад. Здесь, на границе Ойкумены, она находит тепло, которое может хранить и узы, которые может поддерживать. Здесь генетически фрагментированная Фрайди обретает цельность и находит себя. На последних страницах роман она подводит подробный итог происшедшим событиям, чтобы подчеркнуть: долгий Кровавый Четверг наконец-то закончился. И вслед за Четвергом наступила Пятница, время самой Фрайди.

Продолжение воспоследует